"Позолоченный якорь"

DSC_4138-2222.jpg
В инсталляции  использованы экспонаты из "Чулана Деда Пафнутия". Делал как-то фон для коллажа к одной книге про путешествия.

Предлагаю вниманию небольшой  рассказ.
В сокращенном виде он был опубликован в 60-х годах в одной из сахалинских газет.

   

                                                                                                                                                                                             Анатолий Гречин
                                                                                                      Позолоченный якорь

Ла-Манон, вздрогнув, очнулся, после кратковременного забытья, с ощущением озноба от морских волн, захлестывающих его  ноги, и онемения в руках и ногах, туго прикрученных тонким манильским тросом к позолоченному якорю, висевшему за бортом разбойничьего барка, с острым сознанием близкой и неизбежной гибели.
Якорь был взят на дрейтов, и поэтому Ла-Манон, как будто распятый на лапах якоря, висел пока не  вниз головой. Его черные волосы, спутанные и мокрые, свисали ему на глаза, лицо его было  заляпано смолой, белая батистовая рубашка висела бы клочьями, если бы не опутывающие его тело веревки; брабанские кружева начисто оборваны; за широким кожаным поясом, для насмешки, заткнуты два ржавых пистолета; на ногах не было ботфортов. Когда дрейтов будет отдан, человек вместе  с позолоченным якорем, опрокинувшись вниз головой, уйдет в воду. Это должно было произойти на первой же якорной стоянке судна разбойников.
Постепенно светало. Тусклый рассвет выделил из непроглядного ночного тумана колеблющуюся поверхность воды, рассекаемую форштевнем судна, и, отодвинув клочья тумана на расстояние около двух кабельтовых от разбойничьего судна, словно, остановил их там в виде серых уродливых косматых скал.
Кливера над бушпритом, слегка заполаскивая, трещали под натиском попутного ветра, остальные паруса были убраны. Но судно двигалось быстро, благодаря сильному течению, скорость которого Ла-Манон, продолжая оставаться верным себе, отметил в четыре узла.

Вчерашний день заслонил собой всю предыдущую жизни Ла-Манона. Он мысленно перебирал мельчайшие события вчерашнего дня, даже элементы движений, резко отпечатавшиеся в памяти потому, что были непосредственно связаны с его сегодняшним положением. Остальная жизнь, в которой мелькали отдельные солнечные картинки  юности, казались светлым и отдаленным сновидением. Только земля – июль, лесная поляна с цветами – и Марианна, казалось все время держались с долговечностью живописной картины где-то поблизости, в вантах, над головой Ла-Манона, куда не достигал его взгляд.
Обрывками он вспоминал вчерашний день: ясный и тихий полдень, когда Ла-Манон, стоя на мостике своего брига «Солей-Рояль», только что взял по секстану  высоты солнца; неожиданно над горизонтом – бутон чужих парусов; затем падающего от удара его шпаги тучного разбойника; дым и копоть  пистолетного выстрела; разбитый компас, когда он ворвался в рубку пиратского барка; темный период потери сознания; взятые на стропы бочки с вином и порохом, перегружаемые с «Солей-Рояль»,  на  судно разбойников – первое, что увидел, придя в себя Ла-Манон, уже привязанный к золоченому якорю на палубе барка; выстрел из пушки в корму «Солей-Рояль»; осевший кормой, тонувший бриг; затем якорь с Ла-Маноном, перенесенный за борт.
Долго, до середины ночи, Ла-Манон слушал пьяные крики и песни. Языка этого сброда Ла-Манон не понимал. Он даже не понимал, к какой национальности могли принадлежать эти отбросы. Он помнил несколько  рож азиатского типа, несколько – европейских, ни одного человеческого лица. Он видел, как бросили лот, и, не достав дна, решили убрать все паруса, кроме кливеров на бушприте, взяли руль на стопор и, не заботясь о судне, приступили к попойке.
Ла-Манон думал: «Дурачье. Где-то поблизости мог быть опасный берег». Слабая, а порой  фантастически гигантская надежда возникала у него. А вдруг из тумана вынырнет 126-типушечный трехпалубный линейный корабль, и он будет спасен. Или разбойничий барк налетит на прибрежные скалы и пираты погибнут. В этом случае не мог спастись Ла-Манон, это было понятно. Но внезапно события начали развиваться по последнему сценарию: Ла-Манон услышал отдаленные слабые ритмичные залпы прибоя. Звук, отчетливо слышимый над поверхностью моря, уходил в сторону, по левому борту. Барк шел правым галсом, под углом к берегу. На корабле было тихо, все спали после ночной попойки, спали, пока залп прибоя не громыхнул в непосредственной близости.
Дальше все развивалось стремительно.
Ла-Манон увидел перед собой подводный риф, отшлифованный волнами, похожий на спину животного или человека в коричневом кафтане. Спина то появлялась над поверхностью воды в окаймлении кипящих бурунов, то скрывалась в глубине, как играющий морж. Неуклонно  судно надвигалось на риф. Ла-Манон ясно видел, что если судно ударится о скалу правым бортом с подножья, а не гребня волны, то он  будет раздавлен между бортом и камнем. Но когда барк приблизился к рифу, высокая волна, приподняв судно, понесла его через рифы, и, разбившись об камни, обрушилась, а барк с размаху осел кормой  на риф, и остановился с внезапностью катастрофы. От удара по всему судну пробежал треск лопающейся обшивки и грохот. Форштевень оказался в относительно спокойной воде тихой лагуны, а в корму с силой била волна открытого моря, сотрясая расколовшийся остов.
Раздались вопли разбойников, по палубе затопали ноги. Там, с левого борта, спускали с талей шлюпки или бросались в воду. Вскоре на судне не осталось никого кроме, привязанного к якорю, Ла-Манона.

Поднялось солнце и разогнало туман. Ла-Манон увидел близкий берег, не далее полумили, невысокие лесистые холмы, безлюдную местность. В прибое различил обломки разбитой шлюпки, брусья из кормы барка, два кафтана.
Прошел легкий, непродолжительный дождь, он освежил Ла-Манона и вполне удовлетворил его жажду,  Ла-Манон, дотянувшись губами, всасывал влагу с каната. После дождя   море было тихое, зеркальное. Сизигийный отлив обнажил морское дно на всем расстоянии от разбитого судна до берега. Песчаное дно с валунами было густо заросшим ярко-зелеными водорослями, похожими на листья ириса, и теперь, при отливе, напоминало луг, примятый дождем.
Вскоре он заснул спокойным сном человека, сделавшего свое дело, словно это он навел пиратское судно на рифы, сейчас он чувствовал себя победителям.
Когда он открыл глаза, был вечер. Перед ним  на мелководье на камне, вытянувшись вперед, чтобы лучше рассмотреть Ла-Манона, стояла стройная молодая женская фигура и с вниманием и, казалось, испугом вглядывалась в лицо человека, распятого на якоре. Когда он открыл глаза, женщина поняла, что он жив, испуг ее исчез, в глазах засветилось сострадание. Она на мгновение скрылась за корпусом барка, затем Ла-Манон услышал плеск воды, - она плыла к левому борту, где был спущен шторм-трап, убегавшими с судна негодяями. Вскоре Ла-Манон услышал шлепанье ее босых ног по палубе над собой.
Наконец, она появилась над Ла-Маноном – ее тень упала на воду над линией борта – и с морской саблей в руке и, заглянув через борт, концом лезвия осторожно разрезала веревки, опутавшие руки Ла-Манона. Только теперь он почувствовал, насколько ослаб. Если бы женщина отрубила все путы, Ла-Манон сорвался бы в воду, так как у него не было сил удержаться на якоре и вылезти по дрейтову на борт. Но его, как будто, прекрасно понимали. Она куда-то отошла, затем Ла-Манон увидел возле своего лица откупоренную бутылку с ромом и ломоть бекона, спущенного ему на веревке. Съев немного и выпив большой глоток рома, он почувствовал головокружение, еще большую слабость, до потемнения в глазах, затем вдруг внезапную бодрость и радость избавления. В солнечном свете и в легком теплом ветерке почувствовалось приятное ощущение жизни.
Теперь к Ла-Манону спустилась и сама сабля, и он, осторожно разрезав веревки и освободившись от пут, медленно поднялся через борт на палубу барка. Остановившись перед женщиной, которая стояла на палубе, босая, в мокрой одежде, он взглянул ей в глаза, и, вонзив саблю в палубу так, что сталь задрожала, протянул к женщине руки, и, взяв ее руки в свои, с благодарностью сжал их, потряс ими. Она улыбнулась, глядя ему  только в глаза, как будто не замечая черной смолы на лице Ла-Манона. Освободив свои руки, она сделала ему знак идти за собой.
Они спустились в воду по трапу, держась рядом, пропыли небольшое расстояние до мелководья и вскоре оказались на песчаном берегу. Ла-Манон знаками спросил у женщины, уцелел ли кто-нибудь из людей, бывших на корабле. Она, также знаками, ответила, что все погибли, все, кроме него.
- Они были плохие люди, - сказал Ла-Манон.
Она согласилась.
-Если бы они сбросили меня вместе с якорем на морское дно, все равно они никогда не смогли победить, - уверенно сказал Ла-Манон.
А она ответила поговоркой своего племени, которую впоследствии, когда они стали понимать язык друг друга, она сообщила ему:

- Знаешь, что я ответила тебе в тот день, когда ты вместе со мной ступил на это берег? Это заповедь нашего островного народа:
«Доблестью или подвигом, случаем или стихией, - но зло всегда будет побеждено».

Интересное чтиво. Не "девочковое",
и полезное, и сколько слов незнакомых?!))
Анатолий Гречин, это Вы?
Нет, это не я. Хотя морская тематика меня в школьные годы очень увлекала. А Анатолий Михайлович преподавал в морском училище, какие-то рассказы были опубликованы, какие-то только в черновиках. Мне по родственному его черновики достались, вот я периодически в своем Чулане разбираюсь:)
Интересный рассказ!
Скорее для мужчин.
Очень даже познавательно.
В школе о море много читала